просто мысли)

Как билет на самолёт,
который никогда не взлетает*
Ес Соя
Пустая комната. Четыре стены.
Свет вкл/выкл. Вкл/выкл.
Лампочка мигает, озаряя кусок
комнаты жёлтым тускловатым
светом. Бетонный пол
холодный. До невозможности
холодных. Босыми ногами на
нём стоять практически
невыносимо. Но надо
держаться. Надо стоять. Надо
выстоять. Потому что ты
сильная, потому что ты
сможешь, потому что ты
должна терпеть.
Бывает такое чувство, что
кроме тебя здесь есть кто-то
ещё. Кто-то, кого ты не
видишь. И это вселяет страх.
Странный, необъяснимый.
Страх, который не разрешает
тебе лишний раз открыть
ночью глаза, который
заставляет прислушиваться к
каждому шороху. И ты
становишься похожей на
своего кота, который с опаской
обходит все углы и открытые
двери. Это больше не твой дом,
потому что здесь не
комфортно, здесь есть кто-то
ещё. Темнота ночи показывает
всё в ином свете. Даже мысли.
Они становятся тяжелее,
обильнее, противнее. Лезут в
голову, как навящивый комар,
и жужжат там. Бзз, бзз. Это
заставляет встать, вглянуть на
часы (5 A.M. Какого лешего я не
сплю?) и положить руки на
клавиатуру.
Хотелось бы быть другой.
Абсолютно другой. Не такой,
как сейчас, как когда-то
раньше или когда-то в
будущем. Другой. И в то же
время не хочется менять в
себе ничего, особенно когда
тебя об этом просят. Он
говорит: «Ты не меняешься для
меня». И снова мысли роем
жужжащих комаров налетают
на тебя.
Полюбите же меня, полюбите
же меня такой, как есть. Со
всем дерьмом в голове и
уставшими глазами. С
родинкой сзади на ноге и с
кладбищем нервных клеток в
организме. С нестабильным
внутречерепным и с вечным
желанием стать лучше.
Полюбите же меня…такой.
Выкл.
И темнота. И тишина. Иногда
это необходимо, а иногда
нагнетает. Уйди, уйди, уйди. В
пустой тёмной комнате даже
некому сказать «уйди», а так
хочется, чтобы все ушли, но
чтобы кто-то всегда был
рядом. Хочется знать, что тебя
всегда ждут. И не променяют
ни на что на свете. И никакие
30 или 40 серебренников не
повляют на это, потому что
«Никому не отдам» не просто
слова, это не просто слова. Это
слишком важно. Слишком
важно, чтобы произносить
вслух. Темнота заволакивает и
погружает в какой-то свой
мир. Оставаясь наедине с
собой, всегда немного
страшно. Потому что
понимаешь, насколько
незнаком тебе этот человек —
ТЫ.
И ещё иногда слёзы
подкатываются и
выкатываются из слёзных
желёз сами по себе. А иногда
заканчивается терпение. И
тогда хочется остаться в этой
комнате навсегда, сломать
чёртов выключатель и
оставить это обречённое
«выкл». Загнать в офф эмоции.
И не чувствовать абсолютно
ничего. Пустота страшна своей
бесконечностью.
Бесконечная комната
сжимается до размеров
обувной коробки. В ней даже
нет отверстий для воздуха.
Лёгкие отказываются это
понимать.
- Зато у нас есть одна
особенность. Ты много видела
пар, которые могут так
ссориться, а потом резко
успокаиваться и в тот же день
мириться?
Если закрыть глаза, темнота не
кажется такой тёмной. И будто
ты не в ней. Будто в другом
месте. Мой стареющий по
немногу кот о чём-то сопит и
иногда приоткрывает левый
янтарный глаз. И бетонный пол
не такой холодный. Раньше
всегда удавалось сбегать в
иллюзорный мир и мириться с
реальностью. А теперь не
удаётся построить этот второй
мир. Внутренний конфликт
тащит на дно этой тёмной
пустоты. И комната поглащает.
Поглащает.
Поглащает.
Поглащает.
Вкл.
Свет твоей лампы слишком
слепит меня, но глаза
понемногу привыкнут, и в них
перестанут вонзаться ножи.
Уведи меня отсюда. Уменьши
боль. Перевяжи незажившие
швы.
И, чёрт возьми, никогда
больше не выключай свет.

Расскажи, что у тебя в голове.
Расскажи, какая я у тебя в
голове.
Расскажи, что на улице зябко и
неуютно.
Расскажи, что погода такая, как
будто в первую нашу прогулку.
Расскажи, что хотелось
рассказать тогда, когда ещё не
вместе, но рядом.
Расскажи, что со мной хорошо
и уютно.
Расскажи мне о птицах, о небе,
о ночных поездах, о любимых
твоих словах.
Расскажи о тайных грёзах, о
твоих сладких девочках, о
моих глупостях и
неизвестностях.
Расскажи, почему луна в окне
оранжево-яркая и невысокая.
Расскажи мне о твоих глазах, о
твоих руках, о твоих
тебя_сейчас_касаюсь.
Расскажи мне, куда ты спрятал
всю нежность, кому отдал, на
что променял, зачем её больше
нет.
Расскажи мне, каково это жить,
не вороша и не перекладывая
слова в мозгу, не проектируя
жизнь в простое «хочу».
Расскажи, почему рассвет так
нескоро, когда ты не в моей
постели, почему закат так
быстр, когда ты засыпаешь
рядом.
Расскажи мне о вьюге. О ветре.
О листьях.
Об осенних листьях, что не
согревали прошлым осенним
вечером.
О ветре на том мосту, когда
впервые в жизни обнимал
меня.
Как сердце твоё билось.
Как сердце твоё бьётся.
Расскажи о том, как тишина в
четвёртом часу утра
расходится по квартире
призраком, и каждый шорох,
каждый шорох заставляет
дыхание затаиться.
Расскажи о том, как
одиночество в ночное время
суток заходит хозяйкой и
садится на постель и читает
сказки, на ночь.
Расскажи о том, как пустота
пахнет жжёной травой и
закрадывается под кожу
противным холодком.
Расскажи, как тебе пьётся чай,
сидится в интернете, в душном
метро, в переполненной
электричке, как засыпается так
быстро, как я никогда бы не
сумела, как кнопки клавиатуры
сами ложатся под пальцы и
диктуют свои тексты, как тебе
думается, говорится, дышится.
Расскажи мне хоть раз на
ночь,
Как не отпустишь.
Как не оставишь.
Как счастлив.
Как сильно.
Как сладко.
Как любишь.
Расскажи…

Всё ещё слушаю тишину и прикрываю глаза ладонями. Прошлое отпустило, хотя во мне долго мучилось. Теперь врывается настоящее. 

У него глаза, как бусинки. Зелёно-карие какие-то, непонятные. И должно быть так нужно, чтобы он заглатывал меня целиком. Чтобы я растворялась в нём, как седальгин на дне бокала. Головная боль бьёт в виски, и от этого начинает немного тошнить. Никого не хотела пускать глубоко внутрь ведь. А с этим подумала: ладно, чёрт с ним, пусть сидит. Безобидный ведь, милый маленький паренёк. На руках через лужу перенесёт, нежно поцелует, обогреет, чаю нальёт. Стоит обидеться — он разу в слёзы, в истерику, в истерию. У него паранойя. А я никому кроме него не нужна. И, казалось бы, пусть так всё будет. Ну, хорошо ведь, любит, холит, лелеет. Только одна проблема вот, люблю, как оказалось, сильнее. И травит это, гложет, вертится внутри похуже любой разноцветной юлы. Хочется выжить из себя слова такие, чтобы его обязательно задели, а он их даже не прочтёт. 

К чему это всё, милый друг? Ты счастлив быть просто рядом, но почему-то не видишь, что творится вокруг. Приглядись, здесь ведь мокро, и темнота наступает на пятки утру. Мне нравится просыпаться с тобой, но когда ты уходишь, остаётся полая пустота. Моё «не знаю» бьётся пульсом где-то на шее, недалеко от сонной артерии. И такое моё «хочу/не хочу» как капризный ребёнок бьётся ногами в стену. Сказать бы что-то важное, нужное, наболевшее. Но почему-то не выходит, не то, не то. Сидит внутри противной занозой и гуляет по крови. И нужно разбить нос, чтобы всё это вышло. Может быть, ты когда-нибудь увидишь, что меня так гложет. И скажешь мне, что именно, мне так хочется это знать. 

Из окна пахнет весной, хотя на лицо поздняя осень. Билеты в счастье объявили недействительными, и вот мы стоим на вокзале с полными чемоданами. Мои дорожные книжки, буквы, мысли; твои словечки, мимика, жесты. Сдадим в камеру хранения, чтобы не пропахли вокзальным ожиданием. Выпей чаю, съешь конфетку и угомонись. Хорошее лекарство от любого недуга. Тут главное не ныть и делать вид, что всё хорошо. Чтобы ты ничего не понял. Мои мысли легко читать (нужно лишь открыть страницу), если бы ты когда-нибудь читал мои тексты, которые тебе, вроде бы, нравились. 

И всё, казалось бы, чертовски просто. Ты любишь — он любит. Но ведь я умею всё усложнять. И  часто пользуюсь этим умением зачем-то. Обо мне никто давно не говорил «красивая», а твоё почему-то уже приелось. Так вышло, что мой мир сузился до твоих размеров. Там ты в центре. И это очень большая цена за некоторые минутки счастья, которые у нас случаются. Сейчас всё реже, между прочим. Я ещё помню, как плакала в первые недели от счастья, перелистывая наши первые совместные фотографии. И куда теперь подевалось это чувство. 

Двадцать седьмого числа у нас полгода, а мне почему-то хочется вернуться в точку отбытия. Когда ещё счастье казалось бесконечным. 

Читай меня почаще. Тогда бы у тебя не возникало столько вопросов, на которые я не хочу отвечать. 

Кто-то говорил, что счастье есть, но не оставил адрес. Солнце то ли мало греет, то ли мало радует. Ваш безлимит — это всё фуфло, ничто не бывает бесконечным. Такое быстротечное, резкое, узкое, еле заметное «хорошо». 

Трубка сама прикладывается к уху, а там какие-то знакомые слова «Ты знаешь, что я тебя люблю? Ты знаешь, как я тебя люблю?». Где-то нутро это уже слышало, только другим голосом. И где они все теперь, эти голоса без опоры? Где-то там, по другую сторону горизонта. Но и не надо ближе, пусть там и останутся. Слова важны только в тот момент, когда их произносит говорящий. Спустя мгновение они  улетают или превращаются в ощущение внутри. И это либо сладкое тепло, похожее на бальзам, либо горечь такая, будто красный перец не в то горло. 

Иногда бывает, что чувства идут носом. Вот, гляди, все платки уже в них испачканы. Самое главное, это не замарать кого-то другого, зачем ему твои пятна чувств на своей футболке. Действительно, не за чем. И это в первый раз такое. Противное «н е  з н а ю» впивается в кожу и расходится со здравым смыслом. Всё больше кажется. Всё больше кажется, что кажется. А потом ходишь как спутанные в кармане наушники. И неделю не знаешь, куда деть себя. И чьи это вообще карманы. Изо рта у тебя одно «бла-бла-бла», неважно, что ты говоришь. Небо цвета охры, цвета жалости, цвета неизбежности. Времени всё меньше и меньше. Подарите кто-нибудь лето, там песочные часы трёхъярусные и не отсчитывают минуты до. Конца света, лета, действия мета. Да к чёрту всё, когда у меня тебя, кажется, забирают. Кто-то, что-то — не важно, не знаю, не хочу знать. Не путай конец с паузой. 

Хотелось бы ходить с пакетом на голове, чтобы глаза видно не было. И губы покусанные. И щёки бледные. А то ведь каждый раз рисовать эмоции, брать их на прокат, вырезать из картона наклеенные улыбки. И тебе так кайфово. «Была бы ты рядом, мы бы посмеялись с тобой» - так почему же я не рядом? Как обычно. Феерично. Тупо и естественно. 

Нажимаешь на красную кнопку телефона и думаешь: то ли алкоголь, то ли искренность. 

Она ставит чайник, а он медленно опускается на стул. 

Бывают такие моменты, когда настоящее прекрасно и очень даже тебя устраивает. А внутри всё равно прошлое ворочается. Переминается с ноги на ногу, воет, ноет, пищит, стукается о стенки черепной коробки, как майский жук в стекло. И всё это настолько не даёт покоя, что ночами просто зарываешься в подушку и до пяти утра не смыкаешь глаз. И всё дерьмо в том, что прошлое  - было. Прошлое — это что-то такое, чего не вернуть. Было и прошло, на то оно и ПРОШЛОе. И сидит внутри, и колет, и ведь никак не вытащишь. Никому не расскажешь. Потому что никто не поймёт. А даже если и поймёт, то всё равно ничем помочь не сможет. Беспомощная ностальжи. Ностальжи, подружка, выпей со мной пивка. Только не говори, что не пьёшь, а то я не выдержу. 

Пока языки пламени газовой плиты облизывают дно чайника, она садится напротив и прячет глаза. 

Когда люди уходят, становясь прошлым, в душе появляется белое пятно. И не важно, важный это был человек или нет, был он в вашей жизни пять минут или несколько лет, но если он запал вам в душу хоть на минуту, покоя от потери не будет. Вы будете возвращаться к мыслям об этом человеке время от времени. Это, знаете, напоминает зрительный зал. В нём определённое количество мест, билеты все распроданы, а на экране ваша жизнь. И вот вы с экрана смотрите на этот зал. Кто-то пришёл заранее, кто-то опоздал, кто-то вовсе не пришёл. Но когда вы видите, что кто-то встаёт и уходит, его место становится пустым. И никто не может его больше занять — у вас ведь всё строго по билетам, у каждого своё особое место. Вот и остаётся от этого человека пустой стул. И когда взгляд вольно или невольно падает на него, сердце почему-то защемляет, как мышку в мышеловке. И ни пискнуть, ни вздохнуть. 

Она слушает, как кипит чайник и ломает напополам зубочистки. Всё ещё прячет глаза. Он смотрит в окно и пытается подобрать слова. 

А если человек был вам важен, до сумасшествия важен и необходим, то после того, как вы увидите его пустое место, сердце непременно провалится в желудок. И вот вы уже лежите на полу, с сердцем в желудке, с пустым креслом вместо сердца и стеклянными глазами. И это даже болью назвать сложно. Поражающий удар током, проходящий через всё тело и не нашедший выхода. А потом воздуха станет не хватать. И придётся делать вдохи глубже, чаще, но и это не поможет. Вы будете лежать на полу, без кислорода в лёгких, тупо открывая рот, как рыба на суше. И вдруг увидите чью-то протянутую руку. 

Он переводит взгляд на неё и чувствует что-то такое, что называют тоской. На него накатывает волна сожаления. «Почему я тебя тогда потерял? Зачем я ушёл? Почему ты не остановила? Почему я был таким идиотом, чёрт возьми?», - но он молчал. Она перевела взгляд в окно, и ей почему-то захотелось исчезнуть. 

Вы видите протянутую руку и неуверенно протягиваете свою. Вы больше не на полу, дышите почти полной грудью и почти не помните, кто сидел на том пустом кресле. В вашем зале появился новый до сумасшествия важный человек. Ваше плюхнувшееся в желудок сердце на волне радости и нового счастья снова поднимается на своё законное место, заполняя предыдущую пустоту. Но иногда вас всё же посещают мысли: что это за пустое кресло, почему оно пусто, и кто на нём сидел. Но это одноразовые мысли, и они быстро пропадают. И вот когда вы уже окончательно забыли, и пустое кресло покрылось метровым слоем пыли, вдруг открываются двери зала и входит тот человек прошлой важности. И сдувает эту пыль, пытаясь занять своё предыдущее место. И вы теряетесь. 

Чайник свистит, требуя снять его с огня, она рывком встаёт и убавляет газ. Он оглядывает её с ног до головы и улыбается. Она замечает, но не подаёт виду. Наливает чай, ставит перед ним кружку и снова садится напротив. Он ловит её взгляд, и в этот раз она не опускает глаза. Самое время что-то сказать. 

Вы теряетесь, и сердце снова начинает сползать в желудок. Медленно, противно, гадко. И мысли бегущей строкой в голове: что же делать, что делать, что делать. Чувства мечутся внутри и не знают, где найти выход и стоит ли его искать. Как будто вас тянут в разные стороны с силой равно нескольким тысячам джоулей. И вы с исступлением рухаетесь на пол. И вот он, этот момент, когда нужно поднять и сделать выбор. Вернуть ли в настоящее этого прошлого человека или строить будущее с настоящим. Вы набираетепобольше воздуха и…

Она улыбается и опускает глаза. Слегка смеётся, переводит взгляд на фотографию мужа с сыном, улыбается шире и уже знает, какой выбор сделать.  
- Ну, привет, рассказывай, как дела? 

Пора переворачивать страничку. Эй, бармеееен, плесни ещё водички. У нас тут разговор по душам, по дУшам. Разбрызганные сентиментальности и полуночный бред. 

Обещай? Обещаю. 
Прости? Прощаю.
Веришь? Верю. 
Люблю.
И я тебя. 

Молочные слова. Молочные глаза/губы/руки. Объятия. Сладкие молочные поцелуи. Потому что искренно, натурально, чисто. 

И ты, сидя на бревне в лесу, пьяным голосом рассказываешь незнакомому мужику о том, что любовь есть. И плевать, что тебе всего восемнадцать и твоя любовь всего лишь глупая девчонка-школьница с одиннадцатого этажа — я. 

Мыльным ртом ты начал первый день последнего месяца с правильных слов. 

Здесь пахнет молоком и мылом. А это значит, что пора обнулять то, что было до. 
Нас. 
Новая страничка:
- полин, а ты знаешь… что я тебя люблю?

Где-то должен быть остров. Он непременно где-то должен быть. Там солнце разливается по белому песку и волны океана плещутся у ног, щекоча пальцы. На этом блаженном острове обитает бесконечное лето. Там не нужно плакать, быть кем-то другим, притворяться, от кого-то зависеть. Делай, что хочешь, думай, что хочешь, говори только то, что хочешь — морской прибой тебя не осудит. Там друзьями будут чайки. Они расскажут о дальних кроях, о долгих перелётах, о том, каков мир с птичьего полёта и о чём шепчет ветер. 

И мне бы свалить отсюда на этот остров, безмятежный и свободный. Упорхнуть с друзьями-чайками и дотронуться крылом до глади бирюзовой воды. Чтобы не сходить с ума, чтобы ум не сходил с тебя, туда, чтобы разучиться думать. О плохом, о чём-то важном когда-то. Чтобы вокруг людей не было. Потому что от них дико устаёшь, особенно последнее время. Невыносимая необходимость свободы и чистоты. Или пустоты. Пусть будет пусто в душе, в мыслях, в глазах. А затем в эту пустоту вольётся дух этого островка счастья, где по соседству в бунгало будет жить лето. 

Но как не прискорбно, я всё ещё остаюсь здесь. И это противное «всё ещё» переливается в вечность. И приходится всё это терпеть: тебя, меня, треклятую ревность ни к чему, истерики из слёзных желез. Да к чёрту. И мне сегодня совсем не хочется тебя видеть. Совсем. Нужно закрыть глаза и на мгновение перенестись на желанный остров. И забыть о том, что есть проблемы, головные боли, ссоры, больные ноги и игла в спине. О том, что прошлое снова настойчиво стучится в настоящее и от его «Доброго утра» уже подташнивает. О том, что любить надоело. 

И, может быть, такой остров и есть где-нибудь. И, может быть, когда-нибудь мне удастся на него сбежать. Потому что здесь не нравится. Потом поймёшь почему. 

И как-то так показалось, что надо бы уже сейчас начинать учиться жить. Давно пора. Но всё время что-то мешает, ноет внутри и вертится, и никак не угомонится. И нужно ведь нам не так много. Лето, пара фотографий на память, здоровый сон и желательно свежий прибой в ноги. 

Мы с тобой однозначно две части чего-то целого, неразрывного и живого. Такого, которое в сумме даёт то, что люди называют смешными словами «счастье» и «навсегда». В этом целом, большом стоит такой микроклимат, вот точно как на Гоа или как в какой-нибудь Барселоне. Там всегда солнце и никогда дожди. Там знаешь, что у тебя есть будущее, и оно одно у вас двоих. 

Мы с тобой однозначно две части чего-то целого. И идём будто бы врозь. Вместе/не вместе. Бегемоты тоже бывают несчастны. И в той же солнечной Барселоне стоит лондонский туман. Здесь воздух влажный и тугой, такой, что вдыхать тяжело. Он заливается в лёгкие, как противный тягучий кисель, и, кажется, начинает болеть голова. От этих мыслей. Маленьких и больших, не помещающихся в моей голове. Куда бы их деть, куда бы их деть. Сидя на диване, строчишь тупую смс, которая явно лишняя. Ну как показать, что я могу быть счастливой без тебя? Как так научиться врать, и где этому учат? Ночь, перетёкшая в утро, медленно растворяется в свете софитов. Проводи ещё один день бокалом дайкири. И заешь вечер клубничкой. А ведь дело всего лишь в том, что тебе может быть хорошо без меня. А мне без тебя — нет. Досадно. Музыка в ушах не звенит, но басы долбят в ушные перепонки. Дым ест глаза. Кто ты? Где ты? Кто я, где я? Ритм нарастает, и хочется оказаться подальше. Подальше отсюда, как можно дальше. Но телепортации души почему-то не происходит, и приходится оставаться в своём изрядно уставшем теле. А Москва в пять утра совсем не пустынна, хоть и пуста. Огни ночи и никаких звёзд. Хотя хотелось бы. 

Квартира в 6 a.m. превращается в непривычную студию или площадку кинофильма, где другие главные герои. А я лишь второстепенный персонаж, и мои мысли никто не читает. Только разве что буквы с экрана — утрамбованные бегущие строки из моей головы, переработанные и пережёванные словами. 

Мы с тобой однозначно две части чего-то целого. Ты часть одного целого, я часть другого. Ты уверен, что нам по пути?

Ты дышишь мне в шею, а я не знаю куда дальше идти. 

Хочу допить свой кофе и не помнить, что такое тахикардия и иголки в сердце. Выпить кофе, вымыть чашку и не доставать с верхней полки холодильника валокордин. Не наливать его в стакан с холодной водой дрожащими руками. И нужно просто сделать вид, что как будто ничего и не было. Нет, нет, правда, не было. Какие истерики, какие скандалы, о чём вы? У нас всё спокойно, тихо и стабильно, будто в комнате девяностолетней старушки. Ветер вяжет волосы в узлы, а на коже не чувствуется. Слабый озноб, а ты вся горишь. Просто сгораешь. Смаргиваешь слёзы, а они так жгут глаза, будто серная кислота льётся из желез. И нужно запрокинуть голову, чтобы она не выливалась. А вливалась обратно. Когда слёзы вливаются обратно, куда они попадают? Капают внутрь, в желудок, немым водопадом. Горло захлёбывается водой и тонет. Кричит внутри «На помощь!». Но спасение утопающих дело рук самих утопающих, и ты молча стоишь и глотаешь свои стоны. 

Нужно вынуть наружу внутренние органы, все в крови и ранах, чтобы кто-нибудь заметил твою боль. Устрой себе маленькое харакири, и может быть кто-нибудь да придёт. Придёт и бережно уложит тебя к себе на колени, как ты укладываешь кота, чтобы пожалеть. Погладит по голове тебя и ничего не скажет. И это молчание окажется важнее слов. Каждое прикосновение будет как бальзам, мягкий и нежный и… 

И вот ты стоишь одна посреди какой-нибудь Сиреневой улицы и пытаешься засунуть внутренности обратно. Потому что никто так и не пришёл. 

Осень — отвратительное слово, не правда ли?

Особенно, когда она поздняя. Такое грязное межсезонье. Город стоит голый, деревья озябшие. Горожане одеваются в зонты, прячут носы в шарфы и руки в карманы от порывистого ледяного ветра, который задувает под одежду, кожу, рёбра; безжалостно гнёт деревья, похожие на безжизненные палки, воткнутые в землю. Асфальт устаёт от тяжёлых капель дождя. Серое, пустое, безжизненное, растлевающееся, всё вокруг.

Мерзость.

Поэтому его любимое слово — «Снег». Ещё в детстве ему нравилось сидеть на санках, видеть спину отца, его лёгкие кудряшки, красную руку, держащую верёвку (его отец никогда не носил перчаток, сколько он себя помнил), и чувствовать, как летучие пушистые снежинки покрывают шапку, куртку, варежки, падают на лицо, слегка покалывая нежную детскую кожу. Так весело, забавно и счастливо было моргать ресницами, покрытыми этими белыми пушинками, ловить их языком и улыбаться такому простому и привычному для взрослых явлению. В его почти 18 снег остаётся для него всё таким же чудом. И он уже знает, как устроен весь мир. Но всё ещё с разбегу ныряет в метровые сугробы и чувствует разливающееся по телу счастье, вытряхивая потом из-под куртки пушистый холодный снег.

Осень — отвратительное слово, не правда ли?

Поэтому её любимое слово — «Лето». Она любит лето, а лето любит её. Оно не расцеловывает её пухлые щёки, но забирается в самую глубь сердца и греет изнутри, растапливая холод, который приносит ей такое ей чуждое послелетнее.Тёплый ветер заплетает ей волосы, шепча на ухо что-то нежное. Солнечные лучи смешиваются с кровью в организме, делая её целой. Летом можно быть счастливой. Собрать остатки нежного, милого, тихого, невысказанного и возвести в абсолют; перечувствовать. Можно гулять по ночным карнизам, видеть сладкие сны днём, засыпая с рассветом. Она любила лето — время, когда можно быть собой. Смешной, на кого-то не похожей, с летними глазами, пухлыми щеками и смешной улыбкой.

Осень — отвратительное слово, не правда ли?

Но ей так нравится. Трогать волосы. Гладить пальцы. Целовать в ямочку на щеке. И любить. Нежного мальчика, который любит слово «Снег».
Но ему так нравится. Дотрагиваться до губ. Сжимать в объятьях. Носить на руках. Дарить весь мир. И любить. Такую летнюю девочку, любящую слово «Лето».

И в этой холодной осени. Они превращаются в слово «Happiness».

Шоколад не виновен! И положи, чёрт возьми, кота на место. 

Шутка ли, весь день держать за руку и быть настолько далеко, что аж дрожь пробирает. Наверное, где-то внутри маленького хрупкого тела есть параллельная вселенная, куда иногда получается сбежать. И получается не потому, что ты хочешь, а потому что так нужно. Защитная реакция организма на внешних раздражителей. Вроде как за руку, и вроде как не здесь. Вроде как целуешь любимые губы, а как будто совсем не любимую стенку. И вроде как хочется то уже рядом быть, но эта чёртова другая вселенная не отпускает. Падла этакая. 

Сбегаем так, что хочется вернуться уже в первую минуту. Боже, как же хочется вернуться. Или чтобы вернули. Боже, как же хочется. А там пустота, пустота, пустота, и мысли разъедают кору головного мозга. И все входы в другие миры закрыты по техническим причинам. Тебе не нравится даб, ты не любишь молоко и чай без сахара. Дело в том, что не всегда получается хо_ро_шо. И от этого просто иногда воротит. Там была дорожка, выложенная жёлтыми кирпичами, но волшебника так никто и не нашёл, и поэтому путешествие домой отменяется. Сидишь в набитой людьми вечерней электричке, а в стекле кроме тебя никто не отражается. 

Слово, щелчок. Слово, щелчок. Слово, слово, слово, выстрел, выстрел, выстрел. Именно поэтому я чаще молчу, хотя мыслей хватило бы на всю солнечную систему. Мешок, наполненный мыслями. Слова больнее, чем удары. Слова тяжелее любого креста. Давитесь лучше рафаеллой. Когда к люблю прицепляется противное «не»; когда к нужен добавляется «не»; когда границы счастья сужаются до миллиметра; когда голос, шептавший «обожаю», срывается на крик. Не хочется быть рядом. Не хочется быть здесь. Не хочется быть там. Вообще быть не хочется. Ты снова разворачиваешься и уходишь, и в этот раз бесполезно останавливать. 

Шоколад не виновен! 
Хватит плакать. 
И положи, чёрт возьми, кота на место. 

Их, наверное, где-то смастерили вместе, равноценные, как две части большого единого целого. А потом рассовали по разным коробкам и отправили в эксплуатацию. 

Ты думаешь — всё просто? Совсем не просто собирать себя по частям и бояться. А вдруг это где-то на другом краю света. Ходить, искать, ошибаться, надеяться. А когда найдёшь — сможешь не отпускать? Сможешь уберечь и не уйти, даже если очень хочется сегодня. Потому что обязательно ведь пожалеешь об этом завтра. Когда находишь, тогда две половинки треснувшего сосуда склеиваются в один, и мир становится целым. Вот чего мне не хватало. 

Ленточки, ещё не в моих косичках. И снег тает. Город течёт сквозь пальцы и распадается на мелкие крупицы атомов. Закат бывает настолько красив, что день кажется не таким бесполезным, когда проходит без. Без тебя и меня. Без моей кожи на твоих губах и прерывистого дыхания, доходящего почти до среднего уха. Лови мои на себе мурашки. Ведь после того твоего ухода и моего отсутствия я стараюсь как можно сильнее быть рядом. Потому что на самом деле я скучаю гораздо больше. Чем можно/чем положено/чем вообще бывает. Так бывает? И, кажется, что только нужно дожить до лета, и тогда будет что-то, что все называют «хорошо». Чтобы ленточки в моих косичках и небо в твоих глазах. И так нравится просыпаться рядом. И так редко получается. 

А здесь всегда солнечно, и синоптики никогда не передают ненастную погоду. У тебя внутри всегда солнечно. У меня — дожди и ветрено почему-то. С тобой — тепло; тебя со мной не мучает жара. Такой у нас с тобой микроклимат. В нашей среде. Которую я про себя украдкой называю семьёй, лишь бы никто не слышал. 

Мне кто-то всё время говорит, что я могу тебя потерять. Кто-то сидящий в моей голове. Надоедливо, нудно. В мире столько случайностей. Ты живёшь, и вот настаёт такой момент, когда ты  совсем безоружен, когда ты совсем этого не ожидаешь. И я так возьму и… исчезну. Так бывает: был человек — и нет человека. Была у тебя жизнь — вдруг её не стало. Сосуд лопается и разлетается на осколки. Эротика души. Пусти меня пожить в своё порно, чтобы как можно сильнее быть рядом. А иначе можно даже не заметить, как что-то исчезнет. 

Солнце греет мало. Две половинки сосуда. Кто-то говорил, что я могу в любой момент потерять тебя. Но я успею склеить миллион журавликов до того, как ты меня разлюбишь. 

Выдохнуть. Выдохнуть так, чтобы в лёгких не осталось воздуха. И попробовать не дышать. Окружающий мир вокруг, как кадры немого кино. Ты меня слышишь? Не слышишь. Гудки, гудки. Глухие, длинные, монотонные, безразличные. И город знакомо-незнакомый. Где ты, я тебя не вижу. Не чувствую. Не ощущаю. И снова: кадры, кадры. И вот я уже у какого-то дома. Вроде бы даже твоего. Люди вокруг наблюдают, как за событиями плохо поставленного спектакля: вяло, отвлекаясь. Что они вообще здесь все делают?  

Окно твоего перво-четвёртого этажа, за стеклом женское лицо. Знакомое, от того ещё более противное.  И ты. Вальяжной походкой из подъезда. Что ты здесь делаешь? Что я здесь делаю? Мы ведь собирались, милый, вместе, помнишь. Площадь, концерт, мои растрёпанные волосы, твои нежные сильные руки. «Не пойдём. Не хочу». Не пойдём. Не хочешь. И вот я уже быстро шагаю по какой-то там улице через город, где солнце и машины. И телефон почему-то не ловит. Твои сигналы. Мои сигналы SOS и шумный трепет сердца. Ты только дай мне дозвониться, кусок глупой электроники. 

Гудки. Гудки. И шум дороги. 
- Алло!
- Чего тебе? 
- Ты где? Мы ведь собирались, ты помнишь. Праздник ведь. Хотели весь день вместе. Где ты? 
- Забудь. Ты мне не нужна. Я с ребятами уже еду.
И снова гудки. 

Как не нужна? А как же до этого: солнце, тепло, ветер в волосах, пальцы, переплетая пальцы, сомкнув ладони, сердца в такт. С кем ты, где ты. И почему не со мной. И неужели снова одна. И улица, залитая солнцем совсем не нужна. Рывком сажусь в подъехавший автобус, забавно, ведь как по заказу мой. «Остановите на следующей». И когда ноги касаются грязного асфальта, сердце проваливается в желудок. Оглядываюсь. Станция. Станция? Я, правда, её не узнаю, но почему-то явно уверена, что это она. Иду на мост и снова телефон. Гудки. Гудки.

- Алло! Ром, я хочу поговорить, может, ты объя…
- Чего тебе? - и голос в трубке явно не его. 
- Я поговорить хочу. Где он? 
- Он не хочет разговаривать. И видеть тебя. Отвали. 
И снова гудки. 

Дикая паника захлёстывает. Оглядываешься и слышишь собственные крики о помощи. Приступ исступления. В голове всё быстро вертится, вертится. Зрачки выхватывают два знакомых лица в толпе прохожих, но они лишь обеспокоенно смотрят, а затем и вовсе не замечают. Нет, это не спасение. Нет, от них никакого толку. Опираюсь о какую-то бетонную перилу возле лестницы, что ведёт вниз к платформе с поездами и электричками. И вроде слёзы по щекам, а в глазах их не чувствуешь. И внутри будто мясорубку включили. А раньше думалось, что если ты уйдёшь, я спокойно перенесу боль и буду жить дальше, как раньше. А тут я держу руки на холодном грязном бетоне и не могу совладать с собой. Ищу помощи в прохожих. И ничего. Нельзя сделать. 

Надо выдохнуть. Выдохнуть эту истерику. Выдохнуть так, чтобы воздуха не осталось в лёгких. Выдохнуть и не дышать. 

***
Открываю глаза и не сразу понимаю, где я. Перед глазами зашторенное окно, сквозь которое пробивается утренний свет. Переворачиваюсь на левый бок, и он рядом. В моей постели. А в душе всё ещё боль ноющая. Пододвигаюсь ближе, прижимаюсь и утыкаюсь носом ему куда-то в плечо. И, чёрт возьми, хоть плачь. С таким страхом просыпаться. Он открывает глаза, обеспокоенно смотрит на мои мокрые.
- Что такое? 
- Мне приснилось, что я тебе не нужна.
Он просто молча прижимает к себе и обнимает крепче. 

Я помню то небо. Высокое, но близкое. И даже когда не чистое, тучистое и хмурое — всё равно родное, как в бабушкином доме потолок. И солнце там тёплое, без ржавого металлического блеска, как над столицей чужой России. Там ветер обнимает, холодом, прохладой, дуновением. Укутывает своими огромными руками, задувая под одежду свежий воздух. Воздух такой, что им никак нельзя надышаться. Такой, что хочется дышать только им. Я помню, как там пахло чем-то таким, что некоторые ласково называют Домом. 

И давно уже себе явно представляла, как буду там. Ходить по вымощенным улицам, среди этих невысоких домов в пять этажей, среди этих лиц, не похожих на наши. Среди этих птиц, которые тоже у нас не летают. Среди вывесок, названий, латинских букв, непривычных слов. Представляла, как буду жить в своём доме. С небольшой терраской, качелями во дворике, цветами в клумбах и невысоким забором. Представляла и упивалась этими мечтами. Вот уже скоро, скоро. Скоро я буду там, там, где давно мечтала, давно ждала, давно хотела, думая, что это можно назвать Домом. 

И скоро, наверное, правда. Будут билеты в руках. В один конец. Собраны чемоданы. Забыта  любимая книга. Затискан в прощаниях большой серый кот. И будет самолёт нести ввысь, через несколько стран, пролетая над городами с известными названиями. Приветливая стюардесса. «Вам что-нибудь нужно?». И мне ничего не будет нужно. Разве что стакан воды. А на самом деле внутри будет такая щемящая пустота, что хоть вой и лезь под сидение авиалайнера (Я знаю, она всегда такая, когда уезжаешь откуда-то навсегда). А когда происходящая реальность наконец-то достанет до нервных окончаний (потому что ведь самое ужасное доходит с заметным опозданием), нужен будет дефибриллятор. И кислородная маска. «Вам что-нибудь нужно?». Стакан воды, пожалуйста. 

Трап с самолёта приведёт в новый мир. Знакомо-незнакомый. Непривычный. Не такой как был. А в голове, я теперь уверена, будут одни сомнения. А надо ли? А стоит ли? А хочу ли я…

И в высоко-близкое одинокое небо:

Ну что ж, здравствуй, Германия!
Прости меня, мой маленький Сережка. 

Не бегу близости людей:как раз даль,
извечная даль,пролегаюшая между
человеком и человеком,гонит меня в
одиночество. Ф.Ницше


Человек и ничто



земля обитованная раскололась надвое, и как грецкий орех перемешалось в своей скорлупе.Я видел как поднимаються горы и реки,одна на одну идут планеты,и полыхают кратеры.На моих сапогах перемешалась звездная пыль,кусочки неба и и пепел вселенной.Я заново рожденый и выпленутый на свет бытия кусочек жизни,я человек.В полный рост смотрю на terra incognito,наслаждаюсь величием и красотой моей маленькой вселенной.Я одновременно бог и творец,строитель жизни и рука палача несушая погибель.Моим именем клялись и расписывались кровью на обломках вечности-я человек-ничто.Смотрю и раздираю горло давяшим акордом.кровь аксокала и путевка в новую жизнь,перерезаная пуповина матери.Ровно уже стою на своих ногах, и как несгибаемый колосс обдаю атмосфере углекислоту.Так я стоял молча и стряхивал сигаретный пепел.Странный мир придуманный моим богатым воображением не уместился бы на ладонилюбого из класиков,по моим штрих кодом воспоминаний можно написать на целый роман.Но здесь в атмосфере давяший мой разум рождаються другие высоты,и вот маленькие обрывки ложаться красной нитью.А что если я сам герой-меня придумали и расклеели,нелепый автор вдухнул в меня жизнь,и размножил принтером.Тихо на мягких лапах я подошел к зеркалу.холодное закаленное стекло словно желе облизало меня с ног до головы,легкий налет пара что ложился на кривое зеркало выдавал всю духоту моей комнаты.обнаженный и обласканный апполон,холодный взгляд со стороны по ту сторону зеркала.Мое ничто смотрело на меня в два прицела
внимательных глаз.Темное отражение ,тело покрытое амальгаммой стекла и запечатанное в небольшой коробочке,испуганные,испутленные глаза дырявишие насквозь душу,дрелью так глубоко засевшие в мой мозг.Здесь как пасть крокодила-огромные
в два ряда острых зубов,и смертельный прикус челюстей.Смотрит,и зловешая слюна бежит по ту сторону зеркала…
Тишину разрежали клетки нейронов.Мозг взорвался и дал залп.Мое ничто ментально отреагировала…дальше было похоже на диалог

-Рада что ты не порезался бритвой когда снимал апельсиновую шкурку двухдневной щетины,видел бы ты себя со стороны.Забавный

еше минуту я молча стряхивал с себя сигаретный пепел и размазанные мысли

-ТЫ человек рожденный в именины христа и обогашенный вселенским началом,я твое \«Ничто\»,начало и конец пути,альфа и омега истины,

-ты мое зеркальное отражение.Я реален-а ты живеш в мире выдуманных лшюдей.Посмотри на меня вот я улыбаюсь тебе с обложки в тридцать

два зуба,ты помнишь маленький ты часто звал меня ?ведь помниш.

медленно словно в плаваюшем эфекте закружило ,едва стоя на ногах я пытался удержать равновесие.колом стала в горле слюна,перетекла по пишеводу и вот в таком переваренном состоянии мое ничто и я ,я и мое ничто.Вместе,и наедине.Никто не сможет нам
помешать.Голос забвения ,давно старой забытой песни,это когда в пямяти до боли знакомая мелодия, чуть забытая,но стоит дернуть струну и она снова рядит акардами-начинает играть.Я понял что повис.Сознание созерцания себя в зеркале и одновременно моего
\«ничто\».Одновременно и синхронно мое \«ничто и Я.Я и мое \«ничто\».

-Я каждый раз видела тебя,я твоя обратная сторона души,твое раскаланное сознание,твоя запатентованная муза.Я твое \«ничто\».

-Помнишь приступы одиночества?..когда я плыла по четырем углам твоей комнаты,а ты слизывал меня своими глазами.Помнишь как я закрадывалась к тебе в душу и играла с ней.Вила гнездо птицей и множилась клеточным делением,доставая тебя там где по твоему меня не должно было быть.Ты прятался от меня в самые уголки своей души,но и там я каждый раз находила тебя.Теперь стоя у самой черты скажи мне что бы твое \«Я\» делало без моего \«Ничто\»?.Скажи,мне человек третьей от солнца планеты, что бы стоили все твои усилия избавиться от меня?

голова в анатомическом разрезе как на плакате серое и белое вешество и огромная кора полушарий мозга.И вот эта самая кора с ееесодержимым выдавала гамму чувств доселе непонятную мне.Премешалось все.мраморные стены утопали в хирургическом блеске.а от кафеля искрило
в глазах.Перерожденное созние как рыба —маятник снова поплыло,мелькнуло из из угла мягкой тенью и спряталось за шкафом купеВоздух разряжен и искрит,мое \«ничто \«повинуюсь законам непонятной физики и законов притяжения проплыло мимо меня и устроилась
в уютном кресле.запихнув под себя ноги ,скрючилось словно ему вот вот станет плохо.Два слепых острия, зрачком смотрели на меня.Внутри сдавило,и резким кашлем выпленуло наружу сдавленную боль.

-Сто лет одиночества-самая малая цифра.Я с тобой.Я твое \«ничто\»…………

Ванильное небо.

1. Начало

Жизнь сомкнулась на твоём голосе в моей телефонной трубке. Слышу в своём мобильнике, как ты по-обычному громко выдыхаешь сигаретный дым из лёгких. Слизываю счастье с этих знакомых звуков, коплю радость и мимолётную эйфорию от простого и банального «люблю», сказанного тобой. Каждый раз, держа мобильник, прижимая его к уху, улавливаю родные нотки в любимом голосе. Наполняю свой карман звуками твоего смеха.

«Люблю». Такое простое слово из пяти букв, которое слышала уже не раз в своей жизни и слышу до сих пор… от разных людей. Но почему-то когда произносишь его ты, внутри всё переворачивается, в душе настаёт какой-то свой особенный праздник. Тихий, бесшумный, но до того приятный, что хочется сохранить это тепло как можно дольше. «Люблю». Странное слово, заставляющее моё сердце биться ещё быстрее, ещё чаще, в быстром темпе разгоняя кровь по телу, приливая её к голове. Странное чувство опьянения наполняет мою голову и потом долго не отпускает. Но этого мало. Хочу сохранить это и надолго запечатлеть в себе. Наполняю свой карман крупицами твоей любви.

Вспоминаю наше лето. Оно было таким коротким и странным. Я ведь тогда даже не понимала, какая я счастливая на самом деле! Вспоминаю, как ты обо мне заботился. Мне это действительно было важно. А мне сейчас так этого не хватает. Твоих поцелуев с утра и «Милая, просыпайся». Кофе в постель. Самый-самый вкусный из тех, что я когда-либо пробовала в своей жизни. Когда после ссоры лежал рядом со мной, гладил волосы и ждал, пока я засну…. Господи, люди веками мучают себя вопросом «что есть счастье?». Глупые. Для меня оно сошлось во взгляде его родных глаз и тёплых объятий. Хочу как можно лучше это запомнить, чтобы никогда не забыть, даже если нам когда-нибудь придётся расстаться. Наполняю свой карман осколками счастья.

2. Основное

Маленькая девочка стояла босиком на мягком белом облаке. Встав на цыпочки, она тянула свои тонкие изящные ручки ещё выше к небу. Она быстро хлопала пышными чёрными ресницами и всё сильнее пыталась достать до неба. Наконец, кончиком маленького пальчика, коснулась края заветного неба, и от него откололся кусочек. Наивными невинными глазками она взглянула на отколотый кусочек и снова продолжила тянуться к небесам. В её движениях угадывалась детская заинтересованность, взрослая наигранная серьёзность, некая наивность и еле заметные песчинки боли в мокрых зелёных глазах. Пальчик снова коснулся желаемой поверхности, и новый кусочек упал на облако к ногам юной принцессы. Не обращая на это внимания, она всё так же продолжала стоять на цыпочках и тянуться вверх. Сколько бы времени не прошло, сколько бы осколков не упало к её миниатюрным ножкам, она будет продолжать. Продолжать собирать своё ванильное небо, чтобы потом собрать из этих кусочков над его головой своё небо. Их небо. И когда придёт время, она опустится на колени рядом с этими осколками и наполнит ими свой карман.

3. Напоследок

Пустое солнце октября уже встало над северной столицей огромной страны. Перебирая сырые жёлтые листья босыми ногами, маленькая девочка шагает по экватору города с ванильным небом в кармане. Она уверено ступает по холодному асфальту, неся на лице серьёзность. Её светлые брови слегка сдвинуты, губы завязаны шёлковым бантиком, ресницы равномерно отпускаются вверх-вниз. Маленькая девочка уверенно шагает босиком к своей новой вселенной. Где будет царить счастье, где в приторно-сладком воздухе будет витать их любовь, где звук его голоса никогда не исчезнет, даже после нажатия красной кнопки на её мобильнике. Где над головами будет невыразимо красивое ванильное небо.

4. Личное

Сжимая осколки ванильного неба в кармане, мне так сильно Его не хватает.

Когда создаёшь идеальный мир, самое главное не ошибиться врасчётах. Не переборщить, не приуменьшить важные мелочи. И, конечно, не спутатьидеальности.
У тебя ведь их куча. Просто сплошные идеальности вокруг.Идеальности в беспорядке, идеальности в хаосе событий, идеальности внеидеальностях.

И везде она искала свои идеальности.

Музыка вливалась в уши как всегда обычным потоком низких ивысоких частот. Плавные звуковые волны задевали маленькую косточку ушной перепонкии предавали информацию в мозг под каким-то особым шифром. Она подпевала словампесен жизнеутверждающего регги, в которых говорилось: «Всё будет хорошо,чувак, только улыбнись и посмотри, как прекрасен этот чёртов мир». Такойстандартный сценарий солнечной жизни. Живи в своей солнечной Барселоне, ешьапельсины и радуйся жизни. Она и жила. В своей солнечной Барселоне. Жила инапивала простые строчки незамысловатых песен.

И всё в ней было солнечно. Не только Барселона. Солнце былои в ярких деталях её одежды, и в сверкающих глазах. И сверкали они почти всегда, без исключений, несмотря на неприятности погоды, опозданий улыбок изадержку радостей. И всегда смотря на нее, хотелось улыбаться. Улыбаться и тожебыть таким же солнечным, как и она. Лёгкость и простота пленили и притягивали.Такая вся воздушная-превоздушная, что, кажется, будто стоит подуть слегка нанеё, и улетит. Улетит ловить свои солнечные лучи.

И наступает момент, когда ты не можешь собрать своиидеальности. Ведь не всегда можешь, правда? И тогда — о чёрт — всё рушится. Ивсё хорошо, всё просто замечательно, а внутри, внутри-то всё падает. Вниз.Напропад. Это нужно всё собрать, немедленно, обязательно, иначе всё, что тыстроил до этого, на чём держался… всё же тоже следом рухнет вниз. И ведьрухается же. В одночасье.

И мне почему-то кажется, что она дико одинокая. Такая всясверкающая, сияющая. Такая летняя. Тяжело быть такой летней среди холодногофевраля. И регги ведь не всегда спасает. И улыбки не всегда спасают. Иоставаясь наедине с собой, она тоже по кому-то скучает, по кому-то грустит. Ией тоже, как и всем остальным, среди этих холодов не хватает главного. Нет, нетепла. А чего-то… чего-то такого. Прям такого-такого.

Вам ведь тоже иногда чего-то не хватает? И кто знает, что жеэто «чего-то», и есть ли оно вообще на самом деле. Существует ли.

Каждый день летняя девочка слушает жизнеутверждающее регги ивключает внутреннее солнышко. И ей кажется, что это «что-то», чего всемтак не хватает, у неё когда-то было. Только потом потерялось, сбилось с пути, иему теперь тоже чего-то не хватает.

Твои идеальности не совпадают. Ты ищешь идеальности, а ониоказываются не идеальными. Или становятся неидеальными, попадая к тебе. Ведь тысовсем не идеален. Обычен. Банален. До жути банален. Даже в своих стремлениях кидеальному. Но это твой самый верхний крючок. Стань идеальным, чтобы понять,что это не та идеальность. Или идеальность, но недостаточная. То есть… ну тыведь поймёшь, да. Ты ведь и так знаешь. Ищешь свои идеальности в такомнеидеальном мире для того, чтобы построить свой.

И девочка опять вздыхает. Тяжело так, глубоко вздыхает.
Даже у такой солнечной в идеале должны быть дождливые дни.
Потому что это ведь так трудно быть летней девочкой посредихолодного февраля.

олос на плёнке.

Привет, милый. Наверное, забавно и странно слышать сейчас мой голос, такой живой в настоящем времени. Ну как ты там, оправился? Думаю, ещё нет. Вот сейчас записываю свой голос и представляю, как ты сидишь на полу у нашего старенького магнитофона и внимательно слушаешь. Просто я хотела, чтобы у тебя осталось от меня хоть какая-то частичка чего-то живого. Слышишь меня? Я рядом… Всегда буду рядом.

О! Слышишь музыку? По радио крутят ту самую песню. Помнишь её? Ты тогда в первый раз остался у меня. Я проснулась с утра, постель была пуста. Зашла на кухню и увидела тебя. Ты готовил завтрак. Стоял у плиты в одних трусах в ромашку и подпевал. Надо сказать, изрядно фальшивя. Я как шпион стояла у двери и только молча наблюдала, улыбаясь и смеясь, и боялась, что ты меня быстро заметишь. Ха-ха. Ей богу, такой забавный был. И волосы у тебя в разные стороны торчали, ещё не оправились ото сна, видимо. Ла-ла-ла… Хорошая песня. Но мне, кстати говоря, твой голос понравился. Нежный такой, с лёгкой хрипотцой. Фальшиво, но забавно звучало. А помнишь как мы познакомились? Хах, мне когда тебя представили, я подумала: «Боже, что за неуклюжий мальчишка.». Но ты был таким милым. А я тебе видимо сразу понравилась: ты изрядно нервничал. Хех, нет, всё-таки ты был дико неуклюжим. Пролил мне вино на платье…

Помню свадьбу своей сестры. Мы тогда решили пешком пойти домой. Боже, сколько ты тогда выпил! Да какой там… Ты даже на ногах не стоял! Обнял столб напротив кафешки и распевал ту же песню, что и у меня на кухне. Ооо, как я тогда на тебя разозлилась. Мы тогда неделю не разговаривали. Но, знаешь, ты наверное не помнишь, но пока ты распевал песни там в обнимку со столбом пьяным голосом, я смеялась. Должна признаться, что это, пожалуй, был чуть ли не самый счастливый момент в моей жизни. Я тогда просто поняла, насколько ты мне дорог… Хотя нет, врут. Самый счастливый момент в моей жизни был, когда мне родители подарили котёнка. Хаха, ты помнишь Милорда, дорогой? Это благодаря ему мы так сблизились. Он тебя дико ненавидел, вот так ирония.. Ты тогда пришёл ко мне, возвращал мне книгу по философии, а я открыла тебе вся зарёванная, растрёпанная, в растянутом свитере и шерстяных носках. Что ж поделать, он был старый всё-таки, я же знала, что Милорд когда-нибудь умрёт. А когда это время настало, ты просто был рядом. Всю ночь сидел со мной и успокаивал…

Ты знаешь, мне ТАМ ужасно будет не хватать наших совместных вечеров. Когда я могла просто сидеть, положив тебе голову на плечо, и чувствовать себя живой. Будет не хватать совместных ужинов и походов по магазинам. Наших долгих ночей… Я уже не помню, как беззаботно детство, но прекрасно чувствую, что такое счастье. Это ты. Банально, но это правда. И… я ещё пока не знаю, как умирается в двадцать, и как скоро мне это предстоит узнать. Но этот год, последний год в моей жизни, который я прожила с тобой, был лучшим из того, что могло бы со мной произойти. Я уверена.

Мне уже не страшно. Ни капельки. Я не сомневаюсь, у тебя всё будет хорошо. Ты ещё найдёшь машину своей мечты и женщину своей жизни. А я просто всегда буду рядом. Вот здесь, милый, прямо в сердце и в каждом уголке твоей памяти. Я здесь, с тобой.

Просто когда тебе будет одиноко, или ты соскучишься… включай эту запись, и пусть у тебя будет хоть что-то живое, соединяющее меня с этим миром, когда меня в нём уже не будет. Я не прощаюсь. Даже не говорю «до свидания» или «до встречи». Скажу: спокойной ночи, милый. Я безмерно люблю тебя. И никуда от тебя не ухожу. Просто помни о моей любви к тебе и том, что я всегда рядом.

С любовью, твоя.

Комната наполняет музыку. Комната и музыка переплетаются и сливаются в одно непонятное целое. И это целое проникает в каждую клетку сознания. Стены, потолок, пол,измазанные неопределёнными мыслями. Картинка перед глазами заменяется чёрным экраном, а затем снова появляется. И снова заменяется чёрным экраном. Так происходит всегда. Так всегда виден окружающий мир. Когда изображение чёрного экрана затягивается, он перестаёт быть чёрным, и в голове вспыхивают единицысознания. Сначала непонятные блики, потом какие-то очертания. Сцены жизни.Чьей-то. Образы. Голоса. Непонятный шёпот. Этот шёпот всегда что-то говорит. Ивсегда не понятно, даже голоса не разобрать. Потом этот шёпот, похожий нашипение, превращается в изображённые децибелы. Вы когда-нибудь видели, каквыглядит звук? Звук падающего листа; звук хлопающих крыльев бабочки; звуктопота тапочек по паркету. И многие другие.

Когда звукинадоедают, можно просто открыть глаза. Кажется, вроде такое простое действие —открыть глаза. Но так сложно порой бывает это сделать. А порой и не хочется. Тыведь знаешь всё. Ты знаешь. Абсолютно всё. Много больше, чем все остальные.Знаешь всю сущность вещей. Когда знаешь всю сущность вещей, жизнь не нужна. Оналишняя. Она только мешает. Не бесконечность, но нечто большее. У тебя в душе.Внутри. За пределами плоти. И вырываешься на свободу только когда закрываешьглаза.

Такаяпсиходелика внутри тебя. Собирать с пола осколки шизофрении, сделать из нихбусы и повесить на шею. И повеситься. Повеситься, чтобы расслабились все мышцы,и насрать на этот мир. Гнилой и невозможный.

Ты ведьзнаешь это правда? Ты всё знаешь. Ты по-прежнему всё знаешь.

Можно ещёлечь на пол. Когда всё знаешь, лежание на полу обретает больший смысл, нежеличем всё остальное. Лежать и слышать, как встаёт солнце. Рассветное время самоевременное время. И это с учётом того, что времени не существует. И здесь таклегко. Так легко летать, когда ты на полу. Летать и слушать рассвет. Закрываешьглаза. В голове распускается цветок, а в цветке эмбрион. Он смеётся. И тыначинаешь смеяться вместе с ним. И этот мир, в котором ты сейчас, он намногокруче. И пространней. Он ограничен только тобой, но здесь хотя можно смеяться.С закрытыми глазами, смеяться и плавать в воздушном пространстве, куда-тонесущим тебя.

Под пальцамиизнанка облаков, вшитая в сухожилия. Блаженная улыбка на сухих губах. О да, этонепременно блаженство. Вот так плыть. Сквозь непонятный шёпот.Лёжа на полу. Одиночной палаты.Психиатрической больницы номер шесть.

Наши любимые должны быть нас достойны. 

Это вообще единственное, за что стоило бы пить и ставить свечи – пусть они окажутся достойными нас. И понятно это станет не сейчас и не потом, а именно тогда, когда мы с ними расстанемся – тогда станет все ясно. 

Пусть наши юноши, с которыми, понятно, и в горе и в радости, и в болезни и в бедности, и лучшие годы, и на край света – просто разлюбят нас и тихо уйдут, а не переспят по пьяни с какой-нибудь малолетней шлюшкой, и нам расскажут об этом наши же добрые друзья. Пусть наши духовные наставницы просто найдут себе новых учеников – но не станут продавать нас за несколько сотен баксов, случись нам работать вместе, грубо, цинично – 
возьмут в команду, досыта накормят перспективами и ты-лучше-всех, а потом уволят, не заплатив, и будут бросать сквозь зубы «Я не обязана тебе ничего объяснять», и брезгливо морщиться, встречая нас на улице. Пусть наши большие и сильные друзья, как-старшие-братья и вообще сэнсеи поссорятся с нами из-за того, что мы ни черта не смыслим в мужской психологии – но не станут грубо затаскивать нас в постель и унижать нас просто потому, что нас угораздило родиться с хорошей фигурой, а им не нашлось бабы на эту ночь. 

Потому нет ничего на свете больнее и гаже этого. Потому что этим людям ты всегда веришь как себе, но оказывается, что они тебя недостойны. 

Я готова всю жизнь ссориться с любимой подругой и слушать от нее несправедливости и упреки в собственной мягкотелости, лени и показушности – но я знала и знаю, что она имеет на это право. Мы убьем друг друга за идею, но никогда не станем банально как-нибудь и нелепо вцепляться друг другу в волосы из-за мужика или поднимать хай из-за дурацкого стобаксового долга. И если мы когда-нибудь все-таки поссоримся навсегда – это будет как раз тот случай, когда лучшие друзья перестанут быть друзьями, но останутся лучшими. И я буду думать о ней светло, и говорить гордо, едва зайдет речь – N? Да, мы когда-то были не разлей-вода – и всю жизнь расти и добиваться вершин, чтобы доказать ей, что я была ее достойна. 

Либо совсем не прощаться, либо прощаться так, чтобы можно было через много лет написать книгу об этом человеке – а не прятать глаза: N? Нет-нет, не знаю такого – не рассказывать же, что вы с N дружили сто лет, а потом он прошипел, что все это время просто хотел тебя трахнуть – и теперь ненавидит, потому что спать с людьми, чтобы доказать им свою преданность, как-то не в твоих правилах. Так ведь не может быть, потому что не может быть никогда, какой-то гребаный бредовый сон, разбудите меня, скажите, что это неправда, что она меня не продавала, что он не читает всем подряд мои письма и асечную хистори – просто так, мол, вот как она за мной бегала, жуткое дело, не знал, куда деться, - что они все просто не дозвонились, чтобы извиниться за это, просто не дозвонились – если б они попросили прощения, это ведь значило бы, что они его достойны. И я бы все равно не общалась бы с ними, но хотя бы выдохнула эту мерзость, это рвотное ощущение грязи внутри, когда хочется перестирать всю одежду, в которой ты приехала от этого человека, когда кажется, что тебя обокрали, и вынесли, как назло, самые любимые, давние, талисманные вещи, и устроили в доме помойку – Господи, столько времени, столько слов, столько «мы» и «вместе», столько, столько – тогда хотя бы хотелось жить, я не знаю, а то ведь не хочется, и людям перестает вериться абсолютно, а только тошнит, тошнит, тошнит. 

Сделай так, Господи, чтобы наши любимые оказались нас достойны. Чтобы мы, по крайней мере, никогда не узнали, что это не так